на главную страницу

3 Июля 2001 года

Память

Вторник

Просто очень хороший человек



Сегодня исполнилось бы семьдесят лет Михаилу Реброву, человеку, отдавшему 34 года "Красной звезде" и всю жизнь - служению Отечеству. Придя в "Звездочку" совсем молодым офицером, Михаил Федорович стал освещать новую, достаточно закрытую, но очень интересную космическую тему. Он сумел донести до читателей истинную цену освоения космоса, показал титанический труд создателей отечественной ракетно-космической и авиационной техники, космонавтов. Михаил Ребров - автор многих сотен газетных и журнальных публикаций, более 30 книг. Став признанным мировым авторитетом в области космической журналистики, он остался очень мягким, добрым и отзывчивым человеком. Природная интеллигентность, эрудированность привлекали к нему людей. Не задумываясь, Михаил Федорович отклонял многочисленные заманчивые предложения сменить место работы, так как был искренне предан "Звездочке". Об этом легендарном человеке вспоминает его близкий друг, известный журналист и писатель Ярослав ГОЛОВАНОВ.

Я помню, как мы познакомились. Это было на космодроме Байконур в апреле 1967 года, когда Владимир Комаров готовился к своему второму полету в космос. Этот старт запомнился мне не только потому, что был первым космическим стартом, о котором я писал. Трагический старт: тогда Володя погиб. Из монтажно-испытательного корпуса, где мы узнали потрясшую нас новость, мы вернулись в город. Спецкор "Красной звезды" Михаил Федорович Ребров к этому времени был уже космодромным старожилом, и он повел нас домой к Владимиру Сергеевичу Беляеву. Беляев был однофамильцем космонавта Павла Беляева. В его спасении в тайге Владимир и отличился за два года до этого. Миша хорошо знал Володю. Я никогда не забуду, как помянули мы Комарова и как все плакали. Когда так плачут взрослые мужчины, офицеры, это очень страшно...
Вот так мы и познакомились с Мишей Ребровым и дружили до самой его кончины в апреле 1998-го - ровно тридцать один год и один день...
Когда сегодня я вспоминаю Михаила Федоровича, прежде всего на память приходит отсутствие у него даже тени какого-либо ревнивого соперничества, что, вообще говоря, было свойственно подавляющему большинству журналистов космодрома. Реброву это чувство не то, чтобы не было знакомо вообще, но он никогда не был здесь человеком мелочным. Потом я не раз убеждался, что с Мишей можно делиться любой, даже самой эксклюзивной информацией, поскольку он наверняка не обнародует ее без твоего разрешения. С ним можно было обсуждать планы своих еще не написанных книг. Он регулярно подсказывал номера нужных мне телефонов, добыть которые было трудно. Да что тут долго объяснять: полковник Ребров был человеком истинно офицерской чести, а проще говоря, был во всем порядочным человеком, очень дорожившим своей репутацией порядочного человека.
И еще Михаилу было неведомо чувство зависти - явление. тоже не столь часто встречающееся среди пишущей братии. Помню в 1984-1989 годах Миша публиковал в "Красной звезде" полосы о выдающихся наших ракетчиках, академиках-героях: Глушко, Бармине, Пилюгине, Рязанском и других. И помню, что я ему завидовал. Завидовал размаху, масштабу этих публикаций. Но потом я признался себе и в том, что, откровенно говоря, было мне несвойственно: я завидовал и чисто журналистскому мастерству, с которым эти полосы были написаны. А вот сам Миша, мне кажется, мне никогда не завидовал.
Вообще Реброва отличала тоже не часто встречающаяся в газетном мире доброжелательность. Мои наблюдения за ним показывают, что он априори полагал, что человек, с которым он встретился впервые и о котором ничего не знает, это хороший человек. В свою позицию он мог дальше вносить какие-то коррективы, но изначально это было именно так.
Работоспособность. Он никогда не считал, сколько времени и сил отдает своей "Красной звезде". Помню, глядя на него, очень усталого, я начинал уговаривать его послать свой пост редактора отдела науки к чертовой матери, разгрузить себя, став обозревателем, который, строго говоря, ни за кого, кроме как за самого себя, не отвечает. Он кивал, соглашался, но должность свою не сменил до последнего дня.
Ответственность. Работа на космодроме в 60-е, 70-е годы была очень ответственной. Ты просто не имел права не написать свой репортаж, газета не могла без него выйти. Корреспонденты ТАСС и агентства печати "Новости" работали на зарубежные газеты и на периферийные издания, я не помню случая, чтобы их услугами воспользовались журналисты центральных газет: "Правды", "Известий", "Труда", "Советской России" или "Комсомолки". И не потому, что тассовцы и апнщики были посредственными журналистами. Просто коли ты аккредитован как спецкор на космодроме, ты обязан предоставить своему изданию оригинальный материал. Миша не халтурил никогда. Более того, помнится, именно его репортажи были самыми подробными, а за их размеры он получил прозвище "Сикейрос" - в честь мексиканского художника-монументалиста, автора гигантских фресок.
И все эти замечательные человеческие качества моего друга дополнялись чувством неиссякаемого юмора. Острить, шутить, разыгрывать - тут Ребров мог потягаться с кем хочешь. Никогда не забуду, как мы с ним разыграли на космодроме спецкора АПН Алексея Горохова.
Алексей впервые приехал тогда на космодром. Я давно заметил, что всякий новичок пишет о космическом старте интереснее, чем старожил: у него свежий взгляд, он видит детали, которые уже примелькались ветеранам и, кроме того, он озабочен тем, чтобы не оказаться в новой для него семье журналистов космодрома слабаком. Горохов это понимал и все время искал в окружающей обстановке что-то необычное. Наш автобус подъезжал к стартовой площадке, на которой уже стояла ракета. Леша сидел впереди, мы с Мишей - за ним.
- Ты знаешь, - начал вдруг разговор Ребров громким голосом, так, чтобы Горохов его слышал, - я все-таки думаю, что нам не с руки писать про это кладбище. Все эти наши объяснения займут в газете слишком много места, а к делу все это отношения не имеет...
- Да, пожалуй, ты прав, - лениво отреагировал я.
- Какое кладбище? - встрепенулся Горохов, через спинку своего кресла оборотясь к нам.
- Не твоего ума дело, - строго сказал я. Надо было, чтобы Алексей поглубже заглотнул нашу наживку.
- Ты в окно взгляни... - снисходительно сказал Ребров.
За окном поднимались гигантские конструкции стартовой площадки, в объятиях которой уже стояла ракета. Легкое облачко испаряющегося жидкого кислорода у дренажного клапана сносил ветерок. Метрах в ста от ракеты на глубине около 15 метров под землей находился командный бункер. На поверхности земли он был защищен ровными рядами бетонных "надгробий", похожих на маленькие обелиски метра полтора высотой. Это делалось на случай аварийного падения ракеты прямо на бункер. На этих "обелисках" ракета должна была разломаться, что смягчило бы силу взрыва. Строй одинаковых присыпанных песком "надгробий" и впрямь походил на кладбище.
- Кладбище видишь? - строго спросил Ребров. - Чингизхан проходил здесь... Кладбище его воинов... Не игрушка: XII век, уважать надо...
- Ребята! - взмолился Горохов. - Отдайте мне это кладбище! Вы поймите, ведь мы работаем еще и на зарубежных читателей. Они очень любят вот такие детали...
- И мы тоже любим... Если так будем все раздавать, самим ничего не останется... - пробурчал я. Уж больно мне хотелось, чтобы Горохов крепко сидел на крючке.
- Да ладно, Славка, не будем жадничать. Я не вижу, как это все ляжет в наш репортаж... А ему действительно нужнее... Бери, Леха! Дарим!
Когда цензор космодрома прочел в репортаже корреспондента АПН о кладбище воинов Чингизхана, у него просто волосы встали дыбом...
Миша никогда не путал работу с отдыхом. Здесь он часто вспоминал Юру Гагарина, говорил, что Гагарин всегда точно знает, где "пение", а где "танцы". Он умел работать много и хорошо. Но отдохнуть или, как теперь говорят, "расслабиться" Миша тоже умел...
Мне вспоминается апрель 1969 года. В Тбилиси проходила тогда Всесоюзная конференция журналистов, пишущих о науке и технике. Я сделал доклад на этой конференции, Миша тоже выступил, после чего мы почувствовали себя вольными птицами и приняли приглашение Кахи - шофера нашего корпункта в Грузии - съездить к нему на родину в Кахетию.
Нас было восемь человек, так что отправились на двух машинах. Высадили нас грузинские хозяева на пустынном берегу Алазани. И машины стремительно умчались в неизвестном направлении. Была весна, деревья в цвету, мы довольно долго ждали продолжения приключений, когда машины столь же стремительно вернулись. Из них вылезли кроме нашего Кахи председатель колхоза (по-русски не говорит), два маленьких бойких старичка (по-русски не говорят) и барашек (тоже не говорит). Потом выгрузили сноп зелени, сыр, две огромные кастрюли вареного мяса и 40 литров молодого грузинского вина в бутылях. Барашек превратился в шашлык, председатель колхоза был за тамаду, и хотя один мой грузинский друг - переводчик тостов и сказал, что он подаст нам условный знак (положит палец на край стакана), если можно будет не выпивать стакан до дна, сигнала от него мы так и не дождались. Ребров взял шариковую ручку и после каждого тоста ставил на голой ноге повыше носка птичку. Поставив 18 птичек, он ручку потерял...
Когда нас полуживых привезли в дом Кахи и мы увидели щедро накрытый стол, выслушали предложение "закусить", я почувствовал, что сейчас мне будет конец. Увидел в дальней комнате постель с горой подушек, пошел-пошел и... отключился. А Миша не отключился!!! Через некоторое время он заявил, что Голованову очень одиноко лежать одному в большой постели и что надо положить с ним рядом старую белую лошадь, которую мы приметили во дворе, когда возвращались с берега Алазани. Это предложение сразу было единодушно приято. Компания с Ребровым во главе завела лошадь по довольно узкой лестнице на второй этаж, где продолжалось застолье, завела в комнату, где лежало мое тело, и стала пытаться опрокинуть бедное животное в мою кровать. Это почти удалось сделать, когда я проснулся и сказал первое, что пришло мне в голову:
- Ребята! Побойтесь Бога! Ведь она вам в матери годится...
Дважды вместе с Ребровым ездили мы в США. Первый раз в 1973 году по приглашению американских научных журналистов мы были в Нью-Йорке, Бостоне, Лос-Анджелесе, Сан-Франциско, Хьюстоне, посетили самые знаменитые научные центры Америки, беседовали со многими знаменитыми учеными, писателями, редакторами газет, бизнесменами. Это была очень интересная поездка, о которой можно было целую книжку написать.
Второй раз мы были с ним в Хьюстоне во время полета российско-американского экипажа по программе "Союз"-"Аполлон". Помню, вместе мы ездили в гости к жене и дочкам генерала Стаффорда, когда тот находился в космосе, а потом брали интервью у руководителей программы с американской стороны: Гленна Ланни и Кристофера Крафта. Возвращаться из Хьюстона в Нью-Йорк мы решили на машине собкора "Комсомолки" в США Анатолия Манакова, который помогал нам в работе. Ребров ликовал:
- Увидим всю Америку, с юга до севера! И на авиабилетах сэкономим! Не могу же я возвращаться домой без подарка дочке!
Он необыкновенно любил свою дочку. Вообще это была почти идеальная семья. Жена Люся, дочь Оля - замечательно приветливые, сразу к себе располагающие, верные памяти Миши, и сегодня не забывающие его друзей...
Среди космонавтов самым близким его другом был, пожалуй, Василий Лазарев. Первый раз Василий полетел вместе с Олегом Макаровым в конце сентября 1973 года, мы с Мишей, помню, недавно вернулись из США. На "Союзе-12" проверялось, как ведет себя в полете сам модифицированный корабль, проводились испытания новых скафандров "Сокол". Длился он недолго - меньше двух суток, и, понятно, ребятам очень хотелось продолжить свою космическую биографию. Но со вторым полетом им не повезло. В апреле 1975 года экипаж "Союза" (этому космическому кораблю номер так и не был присвоен) в составе Василия Лазарева и Олега Макарова на орбиту не вышел и приземлился в горах Алтая неподалеку от китайской границы. Были ли живы, космонавты, мы некоторое время не знали, и Миша просто не находил себе места, метался по комнате, поминутно кому-то звонил, пытаясь что-то разузнать. Таким я его никогда не видел. Потом, уже в Москве, дома у Ребровых, вместе с Васей и Олегом мы вновь и вновь переживали все перипетии этого сверхопасного приключения.
Василий Григорьевич Лазарев скоропостижно (впрочем, как и его друг) скончался накануне нового, 1991 года. Миша тяжело переживал эту потерю...
Очень дружен был Ребров и с Владимиром Шаталовым. Они встречались часто и написали вместе несколько книг. Володя был единственным космонавтом, который пришел проводить Мишу в последний путь...
О верности людям, с которыми он был дружен, напомнила мне история, как-то рассказанная Мишей, когда я спросил его, давно ли он видел гагаринское семейство. Прошло уже много лет после гибели Юры, старшая его дочка Лена закончила школу и собиралась поступать на искусствоведческое отделение МГУ, но робела и решила посоветоваться с Мишей. Миша выслушал ее, а потом поехал в МГУ, нашел там одного из ведущих профессоров-искусствоведов и попросил его:
- Дочь Гагарина хочет поступать к вам. Но она очень боится, что ее примут в университет именно потому, что она дочь Гагарина. Лена - очень гордая девушка, и она не хочет, чтобы для нее делались какие-то поблажки. Я вас прошу, не могли бы вы поговорить с ней и в беседе выяснить, насколько она подготовлена?
Профессор согласился. После беседы он сказал:
- Елена Юрьевна, мне кажется, что вы могли бы поступать сразу на второй курс...
Кто главный герой в этой истории: верность дружбе Миши или гордая независимость Лены? Не знаю. Знаю только, что оба они показали себя настоящими людьми.
Наверное, после чтения моих воспоминаний может возникнуть впечатление, что Михаил Федорович Ребров чуть ли не ангел, осталось приделать крылышки - и полетит. Да нет, вовсе он не ангел, просто человек. Впрочем, не "просто человек", а просто хороший человек. Я за это ручаюсь: Ребров был очень хорошим человеком.
Однажды накануне 3 июля - дня рождения Миши - я написал ему шуточные стихи:
Соединяли, Миша, нас
Редакторов приказы,
А раз пришел такой приказ,
Снимаемся мы с базы
И вылетаем в Тюра-Там,
В Караганду и прочее,
Писали разное мы там,
И складно и не очень.
Нас видел Бостон и Техас,
Морей его кораллы,
И руку пожимал не раз
Нам ге
нерал Шаталов!
На годы впредь идти готов
К свершенью новых планов
С тобою, генерал Ребров,
Ефрейтор Голованов.
Я искренне думал тогда, что Миша непременно станет генералом, что нам действительно предстоит очень долгий и полный приключений путь, не менее интересный, чем тот, который мы с ним успели прошагать на этой земле.


Назад
List Banner Exchange

НАШ АДРЕС:

redstar@mail.cnt.ru

 

Полное или частичное воспроизведение материалов сервера без ссылки и упоминания имени
автора запрещено и является нарушением российского и международного законодательства Rambler's Top100 Service Aport Ranker