Четвертый месяц, с первого дня войны, 9-я Крымская кавалерийская дивизия полковника Николая Осликовского не выходила из боев. Совершала неожиданные марши и контратаки, появляясь там, где противник менее всего ожидал, сея в его рядах панику и смерть. Но под натиском бронированной мощи врага вынуждена была отходить.

Второй кавалерийский корпус генерала П.А. Белова, в который входила 9-я Крымская дивизия, получил неожиданный приказ выйти из боя и отступать на Корочу. Погрузившись в эшелоны на станции близ Нового Оскола, 3 ноября кавкорпус под командованием Белова отправился в Подмосковье. Он должен был выгрузиться на станции Михнево. Стучали по рельсам колеса. Мелькали вдоль железной дороги белые деревенские хаты, станции и полустанки, стылые воды рек и речушек. С тревогой смотрели на воинский эшелон люди. Тревожно было и на сердце командиров и бойцов. Конечно, они знали о немецком наступлении на Москву, но всего трагизма положения никто из них пока не представлял.

Штаб 9-й кавалерийской дивизии разместился в одной из теплушек. Эшелон тащился досадно медленно. Несмотря на пасмурную погоду, налетали вражеские самолеты, приходилось пережидать на разъездах. Комиссар дивизии Веденеев, пользуясь моментом, перебегал от теплушки к теплушке, подбадривал людей, вселял в них уверенность. Он и сам еще не знал, что ждет его самого и его подчиненных в этих новых предстоящих сражениях.

Вместе с комдивом Осликовским они не спали сутками. Глазами проели карту, размышляя о грядущих испытаниях.

Позже, уже после войны, генерал Белов так скажет о Веденееве: "Вдумчивый и тактичный, он умело сглаживал "острые углы" командира, помогал ему в трудную минуту. Они хорошо дополняли друг друга. И я верил, что под их руководством 9-я кавалерийская дивизия способна выполнить любые задачи"...

Командир 9-й дивизии в шинели внакидку сидел на пустом опрокинутом ящике перед картой, разостланной на столе из таких же ящиков. Мерно гремели на стыках колеса. Люди постепенно обживались в теплушках, отсыпались после многих тревожных дней и ночей. Николай Сергеевич внимательно всматривался в лица своих помощников, офицеров штаба, с кем в самое ближайшее время предстояло выполнить и ему самому пока неведомую задачу.

И хотя дивизия изрядно поредела, и в эскадронах оставалось по шесть-восемь человек из тех, с кем начинал войну на границе, на берегах Прута, в душе не было ощущения трагизма и безысходности. Наоборот, вглядываясь в лица своих испытанных огнем боевых товарищей, вслушиваясь в их спокойную и уверенную речь, он чувствовал какую-то необоримую духовную силу, исходившую от них. Четыре месяца непрерывных боев не сломили их, наоборот, ненависть к врагу нарастала. Глубокой осенней ночью добрались наконец-то до Михнева и тут же начали разгрузку. Штабы и личный состав разместились по соседним деревням. Командир корпуса и его комиссар Алексей Варфоломеевич Щелаковский уехали на машине в Москву за получением задачи.

Выяснилось, что создавалась конно-механизированная группа под командованием генерала Белова, основу которой составлял 2-й кавалерийский корпус и его основные боевые дивизии - 5-я Ставропольская дивизия генерал-майора В.К. Баранова и 9-я Крымская полковника Осликовского. Группе придавались 415-я стрелковая и 112-я танковая дивизии и две танковые бригады, а также 15-й полк гвардейских минометов (легендарных "катюш") и другие вспомогательные части.

Шло быстрое пополнение дивизий. В считанные дни прибыли двадцать четыре эскадрона численностью около шести тысяч всадников. Поступало также зимнее обмундирование. Прислали две тысячи автоматов, две батареи 76-мм пушек. И уже 9 ноября 41-го корпус был включен в состав войск Западного фронта.

Правда, пополнение было разным. Немало было и таких, кому только предстояло стать кавалеристом. Были даже якуты, хорошо переносившие холода, но видевшие лошадей в первый раз. Всех этих людей предстояло "сбить" в эскадроны, научить всем премудростям кавалерийской науки, без овладения которой воевать было невозможно. На подготовку же давались буквально считанные дни.

Предстояло нанести контрудар в районе Серпухова, причем в то время, когда противник еще владел наступательной инициативой. Контрудар предстояло наносить в полосе 49-й армии и совместно с ней. Согласно данным, полученным из штаба фронта, в районе Серпухова действовала только 17-я пехотная немецкая дивизия. Самостоятельную же разведку вести было запрещено. Может быть, командующий фронтом опасался, что противник, обнаружив разведчиков, сразу заподозрит неладное. Следовало полагаться лишь на данные штаба фронта, которые, как потом выяснилось, отражали истинную ситуацию, мягко говоря, неточно.

Предполагалось, что конно-механизированная группа под прикрытием обороняющейся

49-й армии сосредоточится на берегу Нары, в районе Лопасни, Клейменово, Булычева. Войска будут выдвигаться скрытно и только ночью. В это время 49-я армия начнет наступление, способствуя вводу в бой главных сил корпуса. После прорыва немецкой обороны армия расширит прорыв, прикрывая фланги конно-механизированной группы. Развивая успех, группа выйдет в тыл противника.

На деле же все складывалось далеко не так. Приданные танковые бригады были только что сформированы, не имели тягачей и запасных частей. Из этих бригад прибыли только их командиры и комиссары да несколько танков. Остальные машины остались на дорогах: одни поломались, другие ждали, когда подвезут горючее. Принимать в расчет эти бригады на первом этапе наступления не приходилось. Оставалось надеяться на свои дивизии - 5-ю и 9-ю.

К тому же Г.К. Жуков 12 ноября сообщил, что в план действий, кстати, уже утвержденный Верховным Главнокомандующим, вносятся серьезные коррективы: 49-я армия не будет составлять ударную группировку, обещанной поддержки авиационных дивизий также не предвидится, так что наступать придется без прикрытия с воздуха.

И все же конно-механизированная группа 15 ноября начала наступление. Но ее соединения не смогли прорвать даже тактическую оборону противника. В ходе наступления выяснилось, что у немцев там были значительно большие силы, чем предполагали в штабе фронта. Генерал Белов доложил об этом Жукову, но командующий фронтом упрекнул за медлительность и приказал быстрее продвигаться вперед.

Битва за Москву продолжалась. Особенно тяжелое положение сложилось на участке дивизии Николая Осликовского. Соединение вместе с 145-й танковой бригадой взяли несколько деревень, но никак не могли овладеть селом Высокое, преграждавшим им путь на запад. В селе оборонялся сильный и хорошо вооруженный гарнизон. И в ночь на 18 ноября генерал Белов выехал в штаб дивизии. Вместе с комдивом побывал на передовой, убедившись в том, что кавалеристы уже приноровились вести наступление в лесу, в ночных условиях и, естественно, в пешем порядке. Дали залп "катюш", и кавалеристы, поддержанные танками 145-й бригады, снова пошли в наступление. Артиллеристы, катившие орудия, прямой наводкой уничтожали огневые точки противника. Наконец передовым подразделениям удалось зацепиться за окраину села.

- Сегодня вышибем немцев! - уверенно сказал Осликовский Белову.

Не спавший уже несколько суток Белов решил где-нибудь прикорнуть. Эта ночь и последующий день так хорошо запомнились ему потому, что в ходе атак кавалеристов Осликовского наконец-то прояснилась ситуация на этом участке фронта. Павел Алексеевич подробно описал эту ночь позже в своих воспоминаниях, ибо очень многое прояснила она для понимания хода дальнейших событий.

"Проверив готовность частей к ночному бою, я решил отдохнуть, - вспоминал генерал. - Уже несколько суток спал урывками, где придется, и теперь отправился в землянку штаба дивизии. Прямо скажем, землянка оказалась не очень уютной: четырехугольная неглубокая яма, накрытая сверху двумя рядами бревен; потолок такой низкий, что стоять во весь рост невозможно. В углах ямы разложены костры. Над каждым из них - дыра в потолке, но дым почему-то упорно не хотел подыматься вверх, клубился в землянке, выжимал слезы из глаз, щекотал горло. Лишь внизу, у самого пола, можно было дышать более или менее нормально. Люди спали на соломе, на еловых лапах. В углу сидел над картой начальник штаба полковник Баумштейн. Он то разговаривал с кем-то по телефону, то выслушивал доклады связных.

Мне уступили место у дальней стены землянки. Голову согревал один костер, ноги - другой. Приятно было, конечно, согреться после мороза, но лежать пришлось согнувшись, поджав колени. А вытянуться опасно: головой или ногами угодишь в костер. Я спал не шевелясь, как убитый. Повезло: не сжег ни шапку, ни подошвы сапог. На рассвете меня разбудил шум, веселые голоса. Я приподнялся. Посреди землянки стоял Осликовский. Запрокинув голову, он пил из кружки. Заметив, что я проснулся, полковник шагнул ко мне: "Товарищ ге-ге-генерал! - Осликовский заикался, особенно когда был возбужден. - Крымская дивизия взяла Высокое!"

Я поднялся и пожал ему руку. Осликовский рассказал подробности боя. Кавалеристам удалось захватить важные документы, в том числе карту с нанесенным на ней расположением вражеских частей. Кроме того, взят в плен офицер штаба 13-го армейского корпуса немцев, у него обнаружен боевой приказ..."

И ответы на свои вопросы генерал Белов наконец-то получил. Только тут выяснилось, почему наступление натолкнулось на столь упорное сопротивление врага, почему не смогли прорвать его оборону. Оказалось, что не три батальона немцев находилось на том участке, а весь 13-й армейский корпус противника, пять дивизий - три в первом эшалоне и две во втором. Любопытно было узнать, что противник тоже не представлял, какие силы ему противостоят. На участке корпуса была обозначена лишь одна наша дивизия и то под ошибочным номером.

Дело было в том, что 16-18 ноября немцы намеревались по всему фронту начать последнее и решающее наступление на Москву. С этой целью и изготовился к броску 13-й армейский корпус, на чьи дивизии совершенно неожиданно и обрушилась конно-механизированная группа, заставив противника ввести в бой все резервы.

Таким образом, несмотря на то что результат контрудара оказался не таким, как планировалось, его нельзя было назвать бесполезным. Конно-механизированная группа, хотя и понесла большие потери, сковала большие силы противника. Это был, по сути, первый контрудар в сражении за столицу. За ним последовали другие, полностью оправдавшие себя. Но, к сожалению, все значение этого контрудара в плане дальнейшего хода сражения, как представляется, полностью не осознано до сих пор.

Можно понять генерала Белова, который с некоторой досадой писал в своих воспоминаниях: "Многие люди имели, а некоторые имеют и до сих пор совершенно неправильное представление о боевых действиях конницы в годы Великой Отечественной войны. Огневая мощь воюющих сторон выросла к тому времени настолько, что атаки в конном строю стали анахронизмом. Они применялись разве только во время преследования деморализованного противника или для нанесения неожиданных стремительных ударов, если складывалась очень уж благоприятная обстановка. А, как правило, кавалерия воевала в пешем строю".

Между тем на юге Москвы была драматическая обстановка. Обойдя Тулу, немецкие войска нанесли удар в направлении Каширы. Передовые части противника были уже в восьми километрах от города. Потеря Каширы открывала немцам прямой путь на Москву.

В этот трагический момент командующий Западным фронтом Георгий Жуков приказывает кавалерийскому корпусу Белова из-под Серпухова срочно выдвинуться к Кашире. На передислокацию частей отводилось около суток, что было крайне сложно. Особенно для дивизии Николая Осликовского, так как ей из района Лопасни предстояло совершить стопятидесятикилометровый марш. Между тем немцы выдвинулись к Веневу, и стало ясно, что они могут захватить переправы через Оку.

Тут и сказалось главное преимущество конницы - ее маневренность. Зима в том году была лютой и снежной. Но и в буран конники совершили марш и в ночь на 26 ноября начали занимать оборону на южных окраинах Каширы. Туда же подошла 112-я танковая дивизия полковника А.Л. Гетмана, 36-й и 127-й отдельные танковые батальоны. Главный удар решено было наносить на левом фланге, где сосредотачивалась 9-я дивизия Осликовского, и из Зарайска, куда должна была подойти 9-я танковая бригада.

Но значительная часть войск еще находилась на марше. Вместе с тем и оттягивать контрудар было невозможно. Пришлось наступать теми силами, которые были уже на месте. Утром после краткой артподготовки кавалеристы во взаимодействии с подразделениями танков нанесли контрудар по танковой группировке Гудериана. Надо было во что бы то ни стало упредить противника, изготовившегося для наступления на Каширу. И противник был отброшен к Мордвесу на три-четыре километра. Этим было достигнуто главное - сорван план немцев по овладению Каширой и инициатива перешла к советским войскам.

В самый напряженный период боев целому ряду соединений было присвоено почетное наименование гвардейских. 2-й корпус стал 1-м гвардейским кавалерийским, а дивизия Осликовского - 2-й гвардейской кавалерийской. Это было сделано столь стремительно, что, как вспоминал генерал Белов, в приказе даже отчество командира корпуса, оказалось, назвали неправильно. Но то была война, когда речь шла о жизни и смерти и канцелярские ошибки казались чем-то несущественным.

Несмотря на сильные морозы и метель, части продолжали наступление, развивая успех, достигнутый под Каширой. Позже, уже в селе Красный Клин, в дом, где находился штаб дивизии Осликовского, попала авиабомба. Погиб комиссар дивизии Веденеев, военврач Сотников и военный юрист Григор. Сам комдив только каким-то чудом остался жив. Видно, само Провидение берегло его для новых дел...

* * *

В Польше к тридцатилетию освобождения от немецких войск города Ольштына был установлен бюст генерала Н.С. Осликовского с такой надписью: "Генерал-лейтенант Николай Осликовский, командир 3-го корпуса кавалерии гвардии Армии Советской, освободитель Ольштына. 22.01.1945". Его именем названа одна из улиц города.

Хорошо, что братья-славяне постарались увековечить память о храбром кавалерийском генерале. А что же у него на родине? Помним ли мы тех, кто сохранил свободу для нас, ныне живущих?

Не знаю, как отнесутся к моему предложению, но я бы присвоил одной из улиц Москвы имя генерала Николая Сергеевича Осликовского. Скажем, где-то в районе Каширского шоссе, станции метро "Домодедовская", где уже есть улица генерала Белова. На направлении, где отважно сражались кавалеристы Осликовского.